— Мистер Мак-Элпайн? Я доктор Шолле.

— Она выглядит очень скверно.

— Нет, мистер Мак-Элпайн. Ничего сложного. Она просто находится сейчас под воздействием обезболивающих лекарств. Это чтобы снять боль, понимаете?

— Я вижу. И как долго она будет...

— Две недели. Возможно, три. Не больше.

— Еще вопрос, доктор Шолле. Почему вы не сделали ей вытяжение?

— Думается, мистер Мак-Элпайн, вы не из тех людей, кто боится правды.

— Почему вы не сделали ей вытяжение?

— Вытяжение применяют при переломах, мистер Мак-Элпайн. Ваша дочь не просто сломала лодыжку левой ноги, а — как это сказать по-английски? — лодыжка у нее раздроблена, да, размолота в порошок, и никакая хирургическая операция здесь не поможет. Будем собирать и соединять осколки кости.

— Значит, она больше никогда не согнет лодыжку. — Шолле утвердительно кивнул. — Всегдашняя хромота? На всю жизнь?

— Вы можете созвать консилиум, мистер Мак-Элпайн. Вызвать лучшего специалиста-ортопеда из Парижа. Вы имеете право...

— Нет. Все это ни к чему. Все и так ясно, доктор Шолле. От правды никуда не денешься.

— Я глубоко сочувствую вам, мистер Мак-Элпайн. Она прекрасная девушка. Но я только хирург. Чудо? Нет. Чудес не бывает.

— Благодарю, доктор. Вы очень добры. Часа через два я приду снова?

— Лучше не надо. Она проспит не меньше двенадцати часов. Или даже шестнадцати.

Мак-Элпайн понимающе кивнул.

Даннет отодвинул тарелку, так и не притронувшись к еде, взглянул на тарелку Мак-Элпайна, тоже нетронутую, затем посмотрел на самого задумавшегося Мак-Элпайна.

— Я не предполагал, Джеймс, — сказал он, — что мы не такие крепкие, как думали о себе.

— Возраст, Алекс. Он дает о себе знать.

— Да. И, кажется, очень сильно. — Даннет, придвинув тарелку, сокрушенно поглядел на еду и опять решительно отодвинул ее. — Ладно, я думаю, что это, черт возьми, все-таки лучше ампутации.