Все члены команды, даже молчаливый и неприязненный Джекобсон не могли устоять перед ней и были влюблены в нее, не говоря о многих других поклонниках, не менее примечательных людях, не входящих в команду. Мэри понимала это и принимала как должное, без всякого апломба, насмешки и снисходительности, чуждых ее натуре. Восхищение собой она принимала с детской непосредственностью как само собой разумеющееся признание ее достоинств.

Этой ночью, лежа в безупречно чистой, стерильной палате, Мэри Мак-Элпайн выглядела даже моложе, чем всегда, что, учитывая ее болезненное состояние, было вполне понятно. Цвет лица ее был бледнее обычного, а большие карие глаза, выражающие боль, она открывала с трудом и неохотой. Боль отразилась и в глазах Мак-Элпайна, едва только он взглянул на дочь и на ее забинтованную левую ногу, лежащую поверх простыни. Мак-Элпайн наклонился и поцеловал Мэри в лоб.

— Выспись сегодня получше, дорогая. Спокойной ночи, — сказал он.

— После всех этих таблеток, какие мне дали? Да, я постараюсь. Но, папочка...

— Что, дорогая?

— Джонни не виноват. Я знаю, что не виноват. Это все его машина. Я уверена в этом.

— Мы во всем разберемся. Джекобсон занимается машиной.

— Ты увидишь. Ты попросишь Джонни, чтобы он повидал меня?

— Не ночью же, дорогая. Мне кажется, он не совсем в порядке.

— Он... он не совсем...

— Нет, нет. Шок. — Мак-Элпайн улыбнулся. — Его тоже напичкали таблетками, как и тебя.

— Джонни Харлоу? В шоке? Я не верю в это. Трижды попадал в смертельные ситуации и никогда...

— Он видел тебя, видел, что с тобой, моя дорогая. — Мак-Элпайн сжал руку дочери. — Я еще вернусь попозже.

Мак-Элпайн вышел из палаты и отправился в регистратуру. Доктор у стойки разговаривал с медсестрой. У него были седые волосы, лицо аристократа и очень утомленные глаза.

— Вы наблюдаете мою дочь? — спросил его Мак-Элпайн.